Она лежала на холодной, пропитанной влагой земле так тихо, словно боялась лишним движением спугнуть то хрупкое равновесие, на котором держалась её жизнь и жизни тех, кто прижимался к ней тесным тёплым клубком. Вокруг было пусто, небо тянулось низко и серо, воздух пах сыростью и одиночеством, а единственным, что имело для неё значение, было дыхание маленьких тел, доверчиво прижавшихся к её боку.
Иногда ей казалось, что если она перестанет чувствовать это дыхание хотя бы на мгновение, весь мир рухнет окончательно, исчезнет без следа, и тогда уже не будет ни боли, ни холода, ни страха, ни надежды, потому что не будет ничего. Поэтому она дышала медленно и глубоко, словно делилась своим воздухом, своей силой, своим теплом, отдавая всё без остатка.
— Только держитесь, — шептала она про себя, не зная слов, но зная смысл, который был сильнее любых звуков. — Только не уходите. Я рядом.
Её тело давно перестало быть для неё чем-то важным, оно стало лишь оболочкой, домом, в котором должны были выжить другие, более слабые, более хрупкие, но такие бесконечно нужные ей существа. Она не считала дней, не ждала утра или вечера, не различала, когда проходит ночь, а когда наступает новый день, потому что время для неё давно превратилось в одно непрерывное ожидание — ожидание того, что всё это не закончится слишком быстро.
Когда холод усиливался, она подтягивала малышей ближе, закрывая их от ветра, от сырости, от безразличного мира, который существовал где-то совсем рядом, но будто по другую сторону стекла. Когда они беспокойно шевелились, она успокаивалась сама и успокаивала их, мягко прикасаясь, напоминая, что они не одни, что пока она жива, они под защитой.
— Я здесь, — словно говорило каждое её движение. — Я никуда не уйду.
Иногда мимо проходили люди. Их шаги звучали громко и чуждо, как напоминание о другой реальности, в которой есть тепло, крыша, выбор и возможность уйти. Кто-то замедлял шаг, кто-то останавливался, кто-то смотрел долго, будто пытался понять, что именно вызывает это странное чувство внутри, когда хочется одновременно отвернуться и смотреть дальше.
— Бедная… — звучало иногда, и это слово зависало в воздухе, не находя продолжения.
— Надо бы помочь… — говорили другие, но слова так и оставались словами, растворяясь в холодном воздухе.
Она слышала интонации, чувствовала настроение, улавливала паузы, но не ждала ничего, потому что её ожидания давно сузились до одного простого и отчаянного желания — чтобы малыши прожили ещё один день.
Каждое утро она встречала одинаково, если это вообще можно было назвать утром. Мир не менялся, но она проверяла дыхание каждого, касалась их носом, словно пересчитывала живые искры, которые ещё горят. Она знала, что сил становится меньше, что тело подводит, что усталость накапливается где-то глубоко внутри, но это не имело значения, потому что смысл её существования был слишком прост и слишком велик одновременно.
— Пока вы дышите, я буду держаться, — повторяла она снова и снова, словно это было заклинание, способное удержать жизнь.
Иногда дождь накрывал их внезапно, тяжёлый и холодный, и тогда она напрягалась, собиралась в комок, становилась плотной стеной между миром и теми, кого защищала. Иногда ветер пробирался под шерсть, и тогда она чувствовала, как тело предательски дрожит, но даже тогда она не позволяла себе расслабиться, потому что знала: если она сдастся, некому будет держать этот хрупкий порядок.
Ночами она смотрела в небо. Оно было бесконечным и равнодушным, но в нём всё равно оставалось место для надежды, потому что надежда не зависит от обстоятельств, она рождается там, где иначе нельзя выжить.
— Почему так? — звучал её безмолвный вопрос, обращённый ни к кому и ко всем сразу. — Разве мы сделали что-то не так?
Ответа не было, но вопрос не исчезал, он жил в её взгляде, в том, как она снова и снова прижимала к себе малышей, словно могла защитить их не только телом, но и самой своей любовью.
Она не знала слов «несправедливость» или «жестокость», но чувствовала их каждой клеткой, потому что чувствовала разницу между тем, что есть, и тем, что должно быть. Она знала, что мир может быть другим, потому что память о тепле, о спокойствии, о доверии жила где-то глубоко внутри, как далёкий сон, к которому хотелось вернуться.
— Если бы кто-нибудь увидел… — звучал её внутренний монолог. — Если бы кто-нибудь остался.
Иногда рядом появлялись другие голоса, смех, разговоры, быстрые шаги, и она замирала, надеясь и боясь одновременно. Надеясь, что это может быть началом, и боясь, что это снова пройдёт мимо, оставив после себя лишь ещё более острую пустоту.
Она жила ради этих маленьких тел, ради их тёплого дыхания, ради их тихого сна, в котором не было страха, потому что рядом была она. И в этом была вся её сила, вся её слабость и вся её правда.
— Я не прошу для себя, — будто говорили её глаза. — Мне достаточно, чтобы у них был шанс.
Мир вокруг продолжал двигаться, спешить, меняться, не замечая, как на холодной земле решается судьба нескольких жизней, зависящих от одного сердца. И это сердце билось, несмотря ни на что, потому что не умело иначе.
Каждый день был похож на предыдущий, но каждый день был маленькой победой, потому что они всё ещё были вместе. Она не знала, сколько ещё выдержит, но знала, что будет держаться до последнего, потому что иначе просто не может.
— Я с вами, — повторяла она снова и снова. — Я здесь.
И в этом простом, почти незаметном существовании было больше любви, чем в тысячах громких слов, больше подвига, чем в поступках, о которых пишут книги, потому что это был подвиг тихий, незаметный, совершаемый каждый миг без свидетелей.
Её история не была исключением, но для неё это была единственная реальность, в которой она жила, любила и надеялась. И где-то в глубине этой реальности всё ещё теплилась мысль о том, что однажды кто-то не пройдёт мимо, что однажды мир станет немного теплее, а жизнь — немного легче.
— Я верю, — звучало в её взгляде. — Пока я дышу, я буду верить.
И эта вера держала её так же крепко, как она держала тех, ради кого продолжала жить.
