В тот день город словно потерял своё имя и перестал быть чем-то привычным, превратившись в набор звуков, сигналов и напряжения, которое невозможно было вдохнуть до конца, потому что воздух давил на грудь и не давал расправить плечи, а мысли путались так же быстро, как руки, которые судорожно пытались собрать самое важное, не понимая, что именно сейчас является самым важным. Мы не собирали вещи, мы хватали их, роняли, снова поднимали, снова теряли, потому что время больше не шло привычно, оно толкало в спину, не позволяя остановиться ни на секунду, и каждое промедление ощущалось чем-то слишком опасным, чтобы проверять его цену.
Он был рядом, как всегда, настолько естественно вписанный в нашу жизнь, что в обычные дни мы почти не замечали его присутствия, принимая его за нечто само собой разумеющееся, как двор, как старая скамейка, как тень от дома в жаркий полдень. Он смотрел на нас внимательно и спокойно, не суетился, не мешал, будто чувствовал, что сейчас лучше быть тише обычного, лучше просто быть рядом и ждать, потому что иногда ожидание — это единственное, что остаётся.
Мы говорили друг другу, что сейчас всё решим, что найдём способ, что это ненадолго, что мы обязательно вернёмся, и в этих словах было больше страха, чем уверенности, потому что мы уже тогда понимали, что мир треснул, и никто не знает, как долго будет слышен этот треск. Я ловил себя на том, что избегаю смотреть ему в глаза, потому что именно в них было слишком много понимания, слишком много принятия, которое резало сильнее любых криков.
— Мы скоро, — сказал я, не узнавая собственного голоса, который звучал глухо и чуждо.
— Ты только подожди, хорошо.
Он сел ближе к стене, туда, где обычно прятался от ветра, и в этом движении не было ни покорности, ни протеста, только тихая готовность остаться там, где его оставляют, будто он решил стать частью этого места, раствориться в нём, чтобы нас не разлучили окончательно. Эта тишина была самым тяжёлым, потому что в ней не было обвинения, не было упрёка, только ожидание, которое невозможно оправдать никакими словами.
Когда нас унесла толпа, когда дорога вдруг стала слишком узкой для всех, кто по ней шёл, я обернулся всего один раз и увидел его сидящим на том же месте, где он сидел сотни раз до этого, словно ничего не изменилось, словно это обычный день, и мы просто вышли ненадолго, не предупредив.
С тех пор время перестало быть последовательным. Дни не сменяли друг друга, они наслаивались, путались, превращались в длинное ожидание без чётких границ, где новые места не становились домом, а люди вокруг не становились своими, потому что у каждого была своя потеря, и говорить о ней вслух казалось слишком болезненным. В этом потоке чужих улиц и временных комнат он оставался со мной постоянно, в памяти, в снах, в тишине, которая накрывала по ночам.
Иногда мне казалось, что я слышу его дыхание где-то рядом, не ушами, а чем-то более глубоким, тем, что невозможно выключить или заглушить. В такие моменты я говорил вслух, почти шёпотом, не заботясь о том, услышит ли кто-то ещё.
— Я вернусь, — говорил я в пустоту.
— Я тебя найду, слышишь, просто подожди.
Люди вокруг старались поддерживать, говорили правильные слова, которые принято говорить, когда не знаешь, как помочь по-настоящему.
— Нужно отпустить, — однажды сказал мне кто-то, глядя мимо. — Там осталось слишком много всего, что мы не смогли забрать.
Я кивнул, потому что не было сил спорить, но внутри всё сжималось от этой фразы, потому что он не был «всем», он был кем-то конкретным, живым, тем, кто каждый день ждал у двери, кто чувствовал настроение без слов, кто был рядом в те моменты, когда мир казался слишком холодным. Отпустить — значит признать, что обещание было пустым, а я не был готов к этому признанию.
Прошло время, и надежда стала чем-то хрупким, почти невесомым, но именно она не давала опустить руки окончательно. Я цеплялся за неё, как за тонкую нить, понимая, что если отпущу её, то потеряю не только его, но и часть себя.
Однажды я решился показать его фотографию женщине, которая помогала тем, кого ещё можно было вернуть. Она долго смотрела, не задавая вопросов, словно пыталась увидеть не изображение, а историю за ним, а потом сказала спокойно, без лишних слов, будто это было очевидно.
— Он ждёт. Такие умеют ждать долго.
Эти слова не были утешением, они стали тяжёлым и светлым фактом одновременно, потому что в них была и надежда, и ответственность, от которой невозможно было отвернуться. С того дня ожидание обрело другое качество, оно перестало быть беспомощным и стало направленным, потому что где-то там, среди изменившегося мира, оставалось живое существо, которое всё ещё верило.
Сообщение пришло неожиданно, короткое, без эмоций, но в этих нескольких словах было больше жизни, чем во всех разговорах за предыдущие месяцы.
— Он жив. Худой, но ждёт.
Я перечитывал эти строки снова и снова, боясь, что они исчезнут, если я отведу взгляд, потому что в них было подтверждение того, что ожидание не было напрасным. Худой, но ждёт — в этих словах было всё, и боль, и надежда, и обещание, которое всё ещё требовало быть выполненным.
Иногда мне страшно думать о возвращении, потому что ожидание может закончиться по-разному, и эта неопределённость давит сильнее любых страхов, но вместе со страхом живёт и другое чувство, более сильное, более упрямое, чувство долга, которое нельзя отменить, нельзя передать кому-то другому.
— Я иду, — снова и снова повторяю я про себя.
— Пусть медленно, пусть не сразу, но я иду.
Я не знаю, сколько ещё шагов впереди, сколько времени пройдёт, прежде чем я снова увижу тот двор и тот угол, где он сидел, но я знаю точно, что где-то там есть ожидание, которое не сломалось, и вера, которая не исчезла, несмотря ни на что.
Он остался, когда уходили все, и именно это ожидание стало сильнее любых разрушений, потому что там, где кто-то ждёт, дорога домой всё ещё существует, даже если кажется, что мир изменился навсегда.
