— Тише… тише, мои хорошие. Я здесь. Я с вами. Мы ещё полежим, и станет теплее. Я дышу — значит, и вы сможете. Слышите меня?
Рыжая собака лежала, прижавшись к земле всем телом, словно пыталась вдавить в себя холод, который поднимался снизу. Трава была мокрой, тяжёлой, напитанной ночной сыростью, и от каждого вдоха под её грудью появлялось слабое тепло, единственное, что она могла дать. Она не пыталась сдерживать слёзы — они текли сами, без всхлипов, без звуков, просто растворяясь в земле, где уже ничего нельзя было изменить.
Рядом с ней, у края неглубокой ямки, лежали трое маленьких тел, такие же рыжие, как она, с крошечными лапками и мордочками, которые ещё не успели понять, что такое мир. Она продолжала считать их дыхание, хотя дыхания уже не было. Привычка держала её здесь крепче любых цепей. Мир сузился до этого холмика, до её тела, до ощущения, что если она уйдёт, то всё исчезнет окончательно.
Всего несколько дней назад всё было иначе.
В заброшенном курятнике за деревней она нашла щель в стене, узкую, но надёжную, куда не задувал ветер. Она натаскала соломы, старых тряпок, кусочков мешковины, которые находила где придётся, и сделала гнездо — неровное, но тёплое. Там появились её малыши. Она помнила каждый момент: первый писк, первое движение, то, как они нащупывали её, уткнувшись носами, как будто знали, что именно здесь — всё, что им нужно.
Ночами она не спала. Она прислушивалась к каждому звуку, ловила каждое движение, считала вдохи, будто это могло защитить. В курятнике тянуло сыростью, по доскам гулял холод, но они были живы, они шевелились, и этого было достаточно, чтобы терпеть.
Когда пришёл дождь, он сначала казался обычным. Просто серое небо, просто вода, просто ветер. Она закрывала малышей собой, меняла их местами, прижимала ближе, будто могла удержать тепло силой одной только любви. Она не понимала, почему один из них стал тише, почему перестал искать её носом, почему его тело стало слишком неподвижным. Она продолжала вылизывать, согревать, лежать, не позволяя себе отступить.
Она не знала, как правильно прощаются.
Она просто осталась.
Когда второй затих, она всё ещё верила, что это временно, что жизнь вернётся, если подождать. Когда ночь унесла третьего, внутри неё что-то оборвалось, но тело продолжало лежать, потому что уходить означало признать пустоту.
Она перестала есть и пить. Она просто была рядом.
Когда пришли люди, она услышала их шаги заранее. Подняла голову, посмотрела, но не отступила.
— Бедная… — прошептала женщина, останавливая мужа.
— Её нельзя здесь оставлять, — ответил он так тихо, будто боялся разрушить что-то хрупкое.
Собака не рычала громко. Только тихо, едва слышно, словно предупреждала: здесь — всё, что у неё осталось. Женщина не стала тянуться к ней, не стала говорить громких слов. Она просто села рядом, на мокрую землю, плечом к плечу, так, будто понимала: иногда не нужно спасать — нужно разделить.
Позже приехали волонтёры. Молодые, уставшие, с тихими голосами. Они говорили так, как говорят рядом с теми, кто больше не может бороться.
— Мы можем помочь…
— Попробуем вместе.
Собака словно поняла. Она сама начала аккуратно разгребать землю, медленно, бережно, будто боялась причинить боль даже воспоминаниям. Потом легла рядом и закрыла глаза. В её взгляде больше не было злости или отчаяния — только бесконечная усталость.
В приюте было тепло. Там пахло чистотой, водой и чем-то новым, непривычным. Её укрыли пледом, отпаивали тёплым бульоном, говорили негромкие слова. Первую ночь она почти не двигалась, только иногда вздрагивала во сне. На вторую — поднялась и прошлась вдоль сетки, проверяя, не исчез ли мир окончательно. На третью — позволила прикоснуться.
Но каждый раз, когда где-то звучал тонкий, щенячий звук, она замирала. Память поднималась быстрее времени.
Однажды в приют принесли коробку. Внутри лежали два маленьких комочка, слабых, едва тёплых. Волонтёры переглядывались, не решаясь надеяться.
— Они почти не дышат… — сказала девушка.
Рыжая собака поднялась. Подошла. Уткнулась носом в картон и тихо заскулила, будто вспоминала, зачем вообще стоит жить. Когда ей позволили лечь рядом, она обняла малышей лапами так уверенно, будто никогда не забывала, как это делается. Щенки сначала замерли, потом осторожно поползли к теплу, и пространство вокруг словно наполнилось новым дыханием.
С этого дня она перестала выть по ночам. Она ела, умывала малышей, ложилась так, чтобы им было удобно. Внутри снова появился ритм.
Через несколько дней в приют пришёл мужчина из деревни. Он неловко держал маленький свёрток и говорил сбивчиво.
— Мы нашли его… совсем одного.
Когда малыша положили рядом с ней, она вздрогнула. Вдохнула глубже. Запах был слишком знакомым, слишком родным. Она посмотрела на людей так пристально, что никто не решился заговорить.
— Такое бывает… — тихо сказал ветеринар. — Иногда жизнь возвращает то, что казалось потерянным.
Она подтолкнула малыша носом, освобождая место. Он нашёл тепло. В этот момент её дыхание стало ровным.
Прошло время. Вольер наполнился мягкими звуками, неловкими шагами, живым движением. Она больше не смотрела в окно. Её мир был здесь.
Когда пришёл человек, готовый забрать их всех, она не сопротивлялась. Машина тронулась. В салоне пахло сеном и будущим. Она уткнулась носом в бок самого светлого щенка и закрыла глаза.
Она осталась до конца.
А потом получила шанс начать заново.
